Сергей Сиромаха: "Системы здравоохранения у нас в стране нет" фото

Кардиохирург, главврач Национального Института сердечно-сосудистой хирургии им. Амосова, Сергей Сиромаха, в интервью "Грушевского,5" рассказал проблемах финансирования в сфере медицины и здравоохранения в Украине, о выборе профессии, перспективах работы в Украине и достижениях за 20 лет работы в Институте. Также рассказал проходят ли лечение политики и известные люди в Институте им. Н.Амосова и какие меценаты помогают обеспечивать пациентов качественным оборудованием. 

Сергей, почему Вы выбрали профессию врача и такое сложное направление?

Моя мама - доктор, очень хороший, один из лучших диагностов, и я всегда со школы заходил к ней в поликлинику, на приеме делал уроки. Общение с врачами, пациентами, медсестрами у меня началось еще в школьные годы. Когда в 1992 году все разваливалось и в медицине был очень большой отток кадров, я ходил на подготовительное отделение нашего Черниговского политехнического института, и поступил туда досрочно на экономику. Но в последний день подачи документов, вдвоем с братом сели на автобус, приехали в Киев и подали документы в институт Богомольца. Я был последним в списке абитуриентов, меня не хотели принимать потому, что поздно приехал, но поступил. Это судьба, наверное.

А сердечно-сосудистая хирургия? Тоже судьба?

Тоже судьба. Василий Васильевич Лазоришинец (украинский кардиохирург, директор Института Амосова - прим.ред.) в свое время взял меня подрабатывать в детскую реанимацию, там где выхаживают новорожденных деток после операций на сердце. Я там два года проработал и это не могло не отразиться на выборе специализации. Я с Василием Васильевичем стоял в операционной во время операций в интернатуре, и других вариантов для себя уже не видел.

В чем сложность профессии?

Наверное, нельзя сравнивать с профессией токаря шестого разряда, который вытачивает какие-то диковинные штуки, которые может делать только он и делает это уже автоматически, не задумываясь, не напрягаясь, не волнуясь, но отчасти можно сказать также и о хирурге. Единственная огромная разница в том, что хирург работает с живым человеком, и когда работаешь на "автомате" и все хорошо, это нормально, правильно, но когда что-то идет не так, то здесь сравнение с токарем уже неуместно. На каждой операции в определенной степени напрягаешься, задумываешься о вариантах, видах лечения данного больного - как правильно вшить, подшить, сделать так чтобы он не просто выжил, выписался и пошел домой, а чтобы твоей операции ему хватило, если не на всю жизнь, то хотя бы на ее большую часть, смотришь на перспективу.

Есть ли у Вас какой-то культ перед операцией, что-то сделать, сказать. Врачи, наверное, в Бога не верят?

Вы знаете, наверное, более суеверной и верующей специальности не найти. Показывают, Доктор Хауз, например, где врачи не во что не верят, но в жизни я не встречал не верующих врачей, потому что сам бы ты не справился с такими сложными случаями, иногда абсолютно необъяснимыми - закон парных случаев. Сегодня буквально, поступает два пациента с одинаковыми диагнозами – тромбоз у одного слева, у другого - справа, диагнозы практически идентичные и поступают в один час, и таких случаев очень много. Есть необъяснимые осложнения до или после операции. Есть необъяснимые выживания пациентов абсолютно безнадежных. С точки зрения рационального мышления эти вещи действительно необъяснимые, но с точки зрения веры и помощи — это нормально.

Влияет ли на Вашу деятельность состояние украинской медицины? Как Вы ее оцениваете в общем и в сердечно-сосудистой сфере?

Как таковой системы здравоохранения у нас в стране нет в принципе. Нет связей межотраслевых, финансирования, позитивного отношения к медработникам в обществе тоже нет. Есть энтузиасты, которые пока еще работают. Мы смотрим даже по нашей клинике - те грамотные, молодые сотрудники, которые быстро прогрессируют, к сожалению, зачастую уезжают на запад, не говоря уже о медсестрах, инженерах - это вообще для нашего государства даже не рабочая сила, а пыль в глазах, которая мешает делить бюджет. Поэтому системы никакой нет и место кардиохирургической помощи в ней удерживается на остатках, запасах прочности кадров, которые еще работают, пытаются что-то сделать, помочь.

Сегодня поступает три экстренных пациента, и один доктор приезжает из отпуска, чтобы посмотреть, если надо - взять быстро в операционную. Второй - приезжает со сложнейшей операции из другой больницы для того, чтобы тоже оценить и взять в операционную, и приезжают они не потому, что им кто-то когда-то заплатит, или дадут какие-то премиальные, или хорошо оценит начальство. Поверьте, они самодостаточные люди и им это абсолютно не важно. Они приезжают из-за своего энтузиазма, потому что они болеют за свое дело, за больных. Пока на этом держатся остатки системы и остатки больниц, институтов, которые функционируют.

Истощаются финансовые резервы у пациентов. При том финансировании, которое получает кардиохирургия, это не только наш институт, это 24 центра по всей Украине, и финансируются они примерно одинаково, это 10-20% от потребностей. Мы не говорим сейчас даже о ремонтах, на это никто не дает денег уже лет десять. Оборудование надо обновлять. Даже на тот расходный материал, который используют во время операций – клапан, стимулятор, катетер, без которых просто нельзя провести операцию - на это денег не дается. Пациент во многом становится заложником ситуации и начинает обвинять врачей, медперсонал «вот вы же должны, есть статья 49».

Николай Михайлович Амосов в свое время из майки делал заплаты, привезенные из Штатов, но сейчас не те технологии. Мы можем сделать из майки заплату, но человек захочет ее получить в 21 веке? Поэтому значительная часть перекладывается на плечи пациентов. Да, мы пока еще можем себе это позволить: выдерживать этот финансовый прессинг и оперировать детей за счет бюджета, бойцов наших, защитников – за счет бюджета. Экстренные пациенты практически все идут за счет бюджета. Есть люди, которые находятся в финансовом тупике, в тупике по состоянию здоровья. Они уезжают с такой философией, что «лучше помру спокойно и дом останется ребенку, квартира - внуку, а так я потрачу все на свое лечение и все равно помру когда-нибудь, а ничего не останется».

LSD_0136.jpg

Есть же еще опасения вдруг «помру во время операции»?

У всех есть такое опасение, хотя нельзя сравнивать те же цифры послеоперационной летальности  во времена Н.М. Амосова, когда кардиохирургия только становилась. Тогда умирало до 20-30%, 70% - погибало в определенных патологиях. Сейчас у нас цифры на уровне 1-3%, при сложнейших патологиях это цифры очень хорошие. Это не только у нас, все кардиохирургические центры, по всей Украине, работают в рамках одних технологий. Мы каждый год по два раза собираемся, обсуждаем проблемы, кто что новенькое придумал, разработал, ездим смотрим на западе, перенимаем оттуда какие-то методики. Благодаря этой кардиохирургической корпоративности у нас по всем центрам одинаковые результаты, которые колеблются в рамках десятых или сотых долей процентов - летальность низкая, качество помощи очень высокое, но в силу экономических проблем  эта система может развалиться очень быстро. Будут кадровые потери, и опыт, и состояние техническое и санитарно-эпидемическое будет ухудшаться, если не будет радикальных изменений.

Как можно решить эту проблему с украинской медициной, все зависит только от финансирования?

Нет, зависит от того, что нет системы. Все реформы, которые проводились в течении последних 5-7 лет, проводились на основе изменений структуры точечно, без финансирования. Какая реформа может пройти без финансирования? Нужно в первую очередь мотивировать медицинского работника работать хорошо и ставить зону ответственности, что "если ты чего-то не знаешь, ты не применил новые методы исследований, новые методы лечения, то ты за это отвечаешь, дипломом, лицензией свободой". Но при этом не опускать их до уровня скотов, бесправных животных, что вот вам подачка и выкручивайтесь, как хотите. Мотивационный механизм очень важен.

Опять же занимаемся популизмом, когда говорим, что у нас все бесплатно. При этом каждый день приходит по нескольку десятков писем от народных избранников разных уровней что: «ко мне обратился мой избиратель и ему нужны средства на лечение и согласно такой-то статье Конституции, пожалуйста, обеспечьте». Зачем тогда заниматься популизмом, что у нас все бесплатно, если вы видите какое количество людей обращается за финансовой помощью на операцию? Давайте этот лозунг отбросим, и введем совершенно четкие правила игры для больницы и для пациентов, и они будут понимать, что медицина у нас не бесплатная, но когда человек работал всю жизнь на заводе, в детском садике, в школе, больнице, то он имеет право до конца жизни на обеспечение своего лечения.

А как насчет страховки?

Можно ввести страховку, если есть чем страховать. Кто будет страховать? Стоит, например, человек на базаре и продает арбузы, он не имеет постоянного места трудоустройства, никаких социальных отчислений не проводит, против весов и чековых автоматов бастует, но при этом хочет получать бесплатную медицину. Заводы стоят - никто страховку не потянет. Хотят сделать автономизацию лечебных учреждений, пустить в свободное плавание и кто выживет. Выживет за счет кого? Пациента? Никакой государственной поддержки в этой автономизации пока не прослеживается.

Помогают ли вам меценаты? Кто эти люди? 

Конечно. Я работаю с волонтерами, благотворительными организациями и меценатами.

Заходя во двор института Вы видели кофеавтомат, на котором есть объявление, что каждая гривна с Вашей покупки идет на лечение  детей с врожденными пороками сердца. Раньше такого не было. Было, что приходили люди и говорили, что я пролечил родственника и теперь хочу оказать благотворительную помощь институту, и мы просили их купить какие-то лекарства для детей. Официально или нет - как получалось, но не было системы. Где-то два года назад мы познакомились с Лерой Татарчук – главой благотворительного фонда «Твоя опора». Ребята активно помогали детским домам, помогали детдому в городе Дружковке, Донецкой области, Цюрупинскому дому ребенка, и решили помогать и нам, так как у нас есть детское отделение. Мы проводим более 500 детских сложных операций в год. И этот фонд, для помощи нам, привлек известных личностей.

1453908876_zagl.jpg

Если говорить о деятелях шоу-бизнеса, то это не так, что они отдают нам деньги и все. Они четко знают куда средства идут, знают, что помогают отделению с врожденным пороком сердца, четко знают какие медикаменты они покупают. Нам помогают Маша Ефросинина, Сергей Притула, Елена Кравец, Катя Осадчая и много других. Помогает Новая Почта - покупает нам аппаратуру в детское отделение, площадку детскую организовали. Помогает Укрэксим банк: выделили один миллион гривен на трубку для ангиографа, который остановился и мы не могли исследовать ни детей ни взрослых. Помогает Макдональдс, они сделали уж две крупные инвестиции: сделали нам реанимобиль вместе с фондом Украина 3000, который полностью оснащен для новорожденных. Мы используем его для транспортировки детей в Киевской области и если надо - из других городов, такого в Украине больше нет. Наркозный аппарат еще подарили очень дорогой. 

Фонд Пинчука в свое время оснастил нам детскую реанимацию за свой счет. Люди действую без пиара. "Новый канал" проводит программу «Суперинтуиция», собирают деньги и потом покупают нам оборудование. За два года они нам на 2,5 миллиона гривен помогли медикаментами. Без них было бы очень сложно. Эта финансовая нагрузка легла бы на плечи родителей.  Поэтому есть люди, которые помогают в тайне, есть которые явно оказывают помощь и без нее мы бы не выжили.

В сердечно сосудистой хирургии у вас на сегодняшний момент есть все необходимое или чего то не хватает?

На сегодняшний день Институт оснащен самым лучшим оборудованием, которое есть в мире. Это произошло благодаря «попередникам», которые тоже проходили здесь лечение и помогли оснастить оборудованием: это и супермощные КТ аппараты, мощный МРТ-аппарат с полным кардио пакетом. Мы анализируем любую малейшую неисправность в сердце и т.д. Это также отремонтированные операционные по современным технологиям. Минус этого оборудования в том, что оно очень больших денег требует на свое содержание, сервис, ремонт, замену запчастей. Медицинский бизнес трансформировался из научной плоскости, в которой он был вначале своего зарождения, в плоскость финансовую. Раньше выпустили ангиограф и он работает, пока не отпадут части от старости. Сейчас вес рассчитан на то, что определенные узлы выходят из состояния работоспособности и их надо часто менять. Сервис нужно обязательно заказывать. Если не сделать вовремя, то вылетит какая-то часть аппарата, которая стоит больших денег. Медицинское оборудование современного плана, к сожалению, очень не долговечное. Наши умельцы, конечно, как могут стараются продлить его срок жизни. У нас есть ангиограф, который сейчас остановился, но работал с 1997 года. Когда немцы приезжали - смотрели на него как на музейный экспонат.

Какое место занимает институт по предоставлению медицинских услуг в Украине?

Институт — это квинтэссенция всего кардиохирургического потенциала нашей страны. Есть более современно оборудованные центры, с ремонтами. Но здесь кардиохирургия зародилась и все центры, которые развились, открывали специалисты нашего института. Научный потенциал, если сравнивать с другими центрами, здесь просто сумасшедший: больше 20 докторов наук работает, 3 академика, почти 70 кандидатов наук. Мощная научная школа: все наработки, которые используют сейчас в других центрах, произошли и происходят отсюда. На сегодня институт удерживает передовую позицию, мы выполняем больше всех. Если раньше это было 100%, то сейчас выполняем 20-25%. В этом есть плюс, а есть и минус.

Легких пациентов отбирают районные центры, а сложные и с осложнениями - попадают к нам. Кроме того, есть патологии, которые больше не оперируются в других центрах в Украине. К сожалению, это экстренные патологии. Если не окажешь помощь, то пациент умрет в первые несколько часов или дней после возникновения заболеваний. Это расслаивающая аневризма аорты, острый инфекционный эндокардит, тромбоэмболия легочной артерии. Критические пороки у беременных - это новая очень классная тема, которой мы сейчас занимаемся, оперируем вместе с акушерами-гинекологами. Все эти пациенты, в основном, стекаются сюда, и благодаря такой концентрации больных, благодаря тому, что есть научные разработки и они внедряются в клинику, у нас и есть результаты. В частности, если взять инфекционный эндокардит, буду говорить сухими цифрами, – летальность 2 -1%. В доступной иностранной литературе эта цифра меньше 8% не встречается, и когда наши докладывают на конференциях - очень удивляются иностранцы. Во-первых, откуда такое количество таких пациентов у нас, во-вторых откуда такие результаты. Рецидив этого же инфекционного эндокардита 0,4%, в доступной литературе 7-10%.

Есть здравое объяснение этому всему. Во-первых, концентрация пациентов в одном месте, во-вторых, есть наработки - мы нагреваем пациента после операции до 39 градусов, как говорится кипятим кровь для того, чтобы убить микроорганизмы, активировать антибиотики, которые действую на микробов в такой температуре. За это наши специалисты получили государственную премию.

передача ключів _Г_Хмелярський і С_Сіромаха.JPG

Как оценивают работу института политики? Известные люди проходят здесь лечение или едут все-таки за границу?

Есть политики, которые без каких-то амбиций приходят сюда на обследование, приводят родственников, некоторые даже своих избирателей, но их, к сожалению, очень немного. В основном политики по своей политической линии находят клиники за границей и вывозят деньги из страны. Но, тем не менее, постоянно кто-то из политической или творческой элиты у нас проходит лечение.

А где еще в мире делают хорошо подобные операции?

Кардиохирургия, как любая узкая специальность, не измеряется по стране - она измеряется по специалистам и по центру. В Штатах есть клиника «Mayo Clinic», которая известна на весь мир, есть «Cleveland Clinic» клиника - тоже известная. Мы сравнивали общие данные наши с их - наши в два раза лучше. Но если сравнивать с той же «Mayo Clinic» или «Cleveland Clinic», то мы примерно на одном уровне. 

Очень хорошие кардиохирурги есть в Польше, особенно детские, в Германии, в Австрии. В каждой стране есть свои типовые центры, в которые, к сожалению, наших пациентов не зовут - все эмиссары, которые ездят собирать больных по нашей стране и везут туда, где будет лучше. В основном, это эмиссары из таких себе средних клиник, в которых не хватает больных. Они ездят, собирают пациентов, потому что в клиники с именем еще надо попасть. 

Лично у Вас была возможность остаться в какой-то хорошей клинике за границей?

Конечно. Год мы проработали с ребятами в Италии, потом в Польше я стажировался и при желании можно было легко остаться. Сложно сказать на каких позициях, может долго не давали бы оперировать. Но есть такие знакомые, которые остались. Прошло практически 20 лет и они самореализовались, стали полноценными итальянскими хирургами. Они на хороших позициях на работе, получают больше, чем итальянцы раза в четыре.

Не жалеете, что там не остались?

Когда начинаю читать новости по утрам - начинаю жалеть, но когда еду в транспорте на работу и смотрю на лица наших людей, довольно грустные, то не жалею.

Определяете по лицу, если человек чем-то болен?

Определенные болезни есть на лице - хронический алкоголизм или наркомания. Есть такие заболевания, которые отражаются на внешнем виде пациента, но это небольшая часть, в основном люди все держат в себе.

Сергей, в этом году 20 лет как Вы работаете в институте, что изменилось, чего достигли?

Изменилось все вокруг. Мы вспоминали недавно в каких условиях работали 20 лет назад - чем мы лечили пациентов, какие были препараты и какие были катетеры, сделанные из изоляции проводов. Были проблемы со многими вещами, и качественно, конечно, институт изменился сильно. Изменились методики, подходы, реакции на пациента. Уже не тянут «переживет ли он эту ночь, а потом посмотрим», а оперируют в первые часы после поступления. Качественная аппаратура, препараты - все это небо и земля по сравнению даже с тем, когда мы были в 2001 году в Италии. Мы удивлялись там всему, не знали названия многих аппаратов - сейчас это все в рутинной работе института и это радует.

Для себя я не доволен тем как я развиваюсь, потому что я себя в первую очередь чувствую кардиохирургом, а не администратором. Административные функции очень сильно утомляют, не дают того кайфа и драйва, который ты получаешь в операционной. Я хожу в операционную отдыхать, получаю огромное удовольствие от общения с коллективом в операционной, от того что я делаю, от того как ребенок, который был синим и больным, выписывается, а потом, через несколько лет, приезжает и приносит диплом победителя в соревнованиях или конкурсах. Это дает стимул работать дальше, читать что-то новое и совершенствоваться.

Есть мечта, цель, к которой до сих пор еще идете?

Да, есть мечта добиться того, чтобы прекрасный коллектив института получил достойную возможность спасать людей дальше. Цель ближняя – обновить институт, построить новый корпус, увеличить этим пропускную способность. Есть проект, но пока на это нет денег. Чтобы не ходили ко мне сотрудники с просьбой дать материальную помощь, а чтобы их достойно оценивало общество.

И цель номер два - быть участником создания системы френдли нашего здравоохранения, когда пациент не является как нечто побочное, чужеродное, что мешает работать, а ему рады, ему готовы помочь, ему искренне улыбаются  и оказывают высококвалифицированную помощь.

Чтобы наши граждане, которых со всех сторон уже утомили и политикой и экономикой, в нашей сфере получали удовольствие. Если лично для себя, то - больше делать сложных операций.

Текст: Катерина Сметана
Фото: социальные сети, Институт.

Оставьте первый комментарий