Что малиновые фермы могут рассказать нам о неравенстве


19.04.2017 10:13:00



Малина – мелкобуржуазное растение, в то время как пшеница – пролетарское. По крайней мере, это утверждает политолог Джеймс Скотт в своей знаменитой книге 1998 года «Видеть как государство». Это звучит так, словно Скотт размышляет о вопросах вкуса. На деле же он подчеркивает связь между тем, что мы производим, и политическими и экономическими структурами, которые становятся возможными благодаря этой продукции.

Пшеница – это пролетарское растение, говорит Скотт, потому что ее удобно выращивать на индустриализированных фермах. Сбор урожая может быть механизирован. С малиной, которую лучше всего получается выращивать на маленьких фермах, это сделать не так-то просто. Ее сложно выращивать и собирать в промышленных масштабах.

Такие отличия имеют огромное значение. Наука связывает изобретение земледелия с появлением древних государств, но, как отмечает Скотт в новой книге, «Против зерна», очень много зависит от самого растения (это буквальный перевод, оригинальное название «Against the Grain» – это идиоматическое выражение, эквивалентное русскому «против шерсти» – приме. пер.). Пшеница прекрасно подходит для содержания государственных армий и налоговых инспекторов: его собирают в одно и то же время, его можно накапливать – или конфисковывать. С маниоком (тропическим корнеплодом из Южной Америки – прим. пер.) обращаются иначе. Его можно оставить в земле и выкопать, когда это необходимо. Если какой-то далекий король захочет обложить налогом фермеров, выращивающих маниок, его солдатам придется искать корнеплоды и выкапывать их один за одним. Земледелие сделало возможным появление мощных государств, но всегда это было земледелие, основанное на зерновых культурах. «Истории не известны государства, основанные на маниоке», — пишет Скотт.

Технологии, которые мы используем всегда влияли на то, «кто получает что» – от изобретения плуга и до создания YouTube. Экономисты знают это, но наши аналитические инструменты не очень подходят для того, чтобы отличить пшеницу от малины или маниока. Великолепие внутреннего валового продукта заключается в его способности измерять одним мерилом любую экономическую активность – но это, одновременно и его слабость.

Тем не менее, мы пытаемся. Многие исследователи изучали экономическую судьбу стран с богатыми залежами минеральных ресурсов – нефтью, медью, алмазами. Какой у них результат? Они живут лучше или хуже других стран? Общее мнение заключается в том, что на них лежит «ресурное проклятие». Но почему?

Иногда проблема довольно очевидна – например, именно природные ресурсы поддерживали гражданскую войну в Анголе, длившуюся четверть века, где правительство получало деньги от продажи нефти, в то время как повстанцы добывали и продавали алмазы. Иногда проблема менее заметна: курс валюты страны, которая экспортирует ценное сырье, все время укрепляется, из-за чего в стране сложно сохранять какую-либо промышленность, напрямую не связанную с продаваемым сырьем.

Несмотря на важность этих вопросов, нам по-прежнему не хватает статистических инструментов, способных написать убедительную картину.

Команда ученых из Массачусетского технологического института недавно попыталась разобраться в том, как набор товаров и услуг, которые производит страна могут повлиять на критически важный экономический результат: уровень неравенства доходов. В эту команду входит Сезар Идальго, автор книги «Как информация управляет миром», о работах которого я уже писал несколько раз. Идальго последние несколько лет пытался описать то, что он называет «экономической сложностью», используя для этого статистические методы, взятые скорее из физики, чем из экономики.

Сложность нельзя измерить напрямую – миллион долларов от перестраховки сложнее или проще, чем миллион долларов от сжиженного газа или миллиона долларов от компьютерных игр? Метод, который применяет Идальго, отталкивается от экспорта товаров той или иной страны. Сложные экономики обычно экспортируют много разных продуктов, в том числе наиболее сложные. При этом сложные продукты обычно экспортируются совсем небольшим количеством стран.

В предыдущей работе Идальго и коллеги показали, что экономическая сложность коррелирует с богатством, хотя и есть исключительно сложные, но не слишком богатые экономики (вроде Южной Кореи), или очень богатые, но совсем несложные (такие как Катар).

Новый анализ обнаружил зависимость между неравенством и недостатком экономической сложности. При прочих равных простейшие экономики зачастую оказываются наименее равными, в то время как более сложные оказываются более равными.

Иными словами, все снова упирается в малину и пшеницу. Или, если вы предпочитаете другие примеры, в бизнес вроде добычи нефти (где работает немного людей с высокими зарплатами), в текстильную промышленность (которая создает много рабочих мест с низкой зарплатой) и производство прецизионных компонентов (которое требует большого количества квалифицированных и хорошо оплачиваемых сотрудников). Экономика, основанная на нефтедобычи, скорее всего будет наиболее неравная, в то время как экономика, основанная на высокоточном производстве – наиболее равная.

Есть исключения из правила: экономика Австралии удивительно простая благодаря зависимости от природных ресурсов, но не страдает от чрезмерного неравенства. Мексика – пример противоположной аномалии, со сложной, но неравной экономикой.

Это исследование отвечает на одни вопросы и поднимает другие. На тему связи между неравенством и экономическим ростом написано много книг, но удовлетворительного ответа они не дают. Неравные общества – динамичные и предпринимательские или дисфункциональные, построенные на системе патрон-клиентских связей? Исследование Массачусетского института утверждает, что во время обсуждения этого вопроса из вида упускается уровень сложности экономики.

И что можно сказать о сфере финансовых услуг? Она выглядит одновременно очень сложной и неравной – это исключение из правила? Данные Идальго об этом ничего не говорят, но сам ученый не убежден, что финансовый сектор особенно сложен.

«В большинстве стран есть финансовые услуги», — сказал он мне. – «Но совсем немногие страны знают, как создать новый микропроцессор или изобрести новое лекарство». Исходя из этого и других соображений он считает сферу финансовых услуг более «сырьевой», чем мы считаем. Возможно и так. И в этом случае у Лондонского Сити гораздо больше общего с нефтяными полями Северного моря, чем мы склонны признавать.

Перевод: Юрий Атанов
Тим Харфорд – британский экономист,
автор нескольких книг об экономике,

колумнист Financial Times. Оригинал публикации здесь.



Подписывайтесь на аккаунт Грушевского,5 в Twitter, Facebook: в одной ленте - все, что стоит знать о работе украинского и мировых парламентов.

Новости партнеров